Курортных городков волшебное кольцо

(Стихи и рассказы о Курортном районе Санкт-Петербурга)

Лидия Селягина

По грибы

(1951 год)

За клюквой мы ходили на болото и наполняли на зиму две большие деревянные бочки, заливали ягоды водой. А принося из леса гоноболь, ежевику, чернику, бруснику, малину и даже душистую землянику, ставили большую глубокую миску на стол и, засыпав ягоды, заливали молоком и хлебали вприкуску с чёрным хлебом.

А сколько грибов и ягод было в наших лесах!..

Мы вместе с сестрёнками и братом очень любили ходить в лес по грибы вместе с отцом. С ним всегда было интересно. Он научил нас делать певучие дудки, пел вместе с нами военные песни. Он приучил нас к тому, чтобы, шагая в лесу по тропинке, тот, кто идёт первым, не отпускал резко из рук прислонившуюся к лицу встречную ветку, чтобы не ударить ею в лицо идущему за ним. Научил палкой искать грибы и точно определять среди них съедобные, то есть неядовитые. (Надламываем крепенькую шляпку сыроежки, если появляется молочко — это значит, что гриб съедобный.) А ещё всем очень нравилось на обратном пути остановиться на берегу озера, поставить свои корзины и корзиночки, побарахтаться в воде (отец всегда сначала палкой проверял глубину дна). Устроившись на поляне, мы любили разложить приготовленные мамой бутерброды и питьё и послушать рассказы отца — какие-нибудь лесные истории.

Отец с удовольствием учил нас плавать. Он учил нас самих, под его руководством, палкой измерять глубину днаИ не только впереди себя, но и вокруг своей оси. А также определять его вязкость.

Но перед тем как разрешить нам войти в воду, всегда следил за

тем, чтобы мы сначала входили в воду по щиколотку и, зачерпывая пригоршнями воду, омывали лицо, шею, за ушами, под мышками. И только когда проверим дно, омоемся водой, можем присесть по шею, а потом можно и шалить. Медленно вступать в воду было необходимо потому, что у некоторых людей бывают слабые сосуды, и тогда от резкого попадания в холодную воду может произойти сжатие сосудов, и человек может умереть. Тогда слово «шок» мы ещё не знали. Мы всегда слушались папу потому, что верили ему.

Но вот однажды (1951 год), развеселившись с нами, он сам резко нырнул без предварительной подготовки, да и день был не очень жаркий. Мы смотрим, а папы нет на воде. Мы испугались, забегали по берегу, закричали. А он вынырнул немножко в стороне и медленно вышел из воды, сделав несколько шагов по траве, и лёг, а лицо у него было какое-то необычное — вытянутое, нос острый.

— Папочка, папа! Ты что? Что с тобой?! — наперебой бросились мы к нему.

— Сейчас полежу, немножко устал, — ответил он слабым голосом.

— Да что с тобой случилось, папочка?

Мы принесли ему полотенце, принесли ему попить. Посидели вокруг него, потом он тоже присел и начал нам рассказывать, что в этот раз он сам виноват; что перед тем как прыгнуть в воду, он не вошёл в неё постепенно, не облил сначала себя водой, и именно поэтому, как только он прыгнул в озеро, у него свело ногу.

— Хорошо, что у меня в трусах на поясе закреплена булавка на всякий случай, вот я хоть и через силу, но смог отстегнуть её и отвёл боль болью.

— А это как? — спросили мы.

— А это я сильно уколол себя в икру этой же ноги, и боль ушла, — и папа показал нам, как он это сделал, — но было очень больно, я еле справился. Слушайте, Ва, Ли, Са, Лю, — Валя, Лида, Саша, Люся, — только маме не рассказывайте, а то она испугается и будет плакать, и не отпустит нас больше в лес. А?

— Нет, сегодня не расскажем. Потом когда-нибудь, когда будем

большие, — весело ответили мы.

— Ну, договорились. А сейчас давайте послушаем, как стрекочут кузнечики. Да сделаем новые дудочки. Вот молодцы.

Мы с удовольствием снова устроились около папы. А потом потихоньку пошли по знакомой просеке, а папа уже смог запеть знакомую нам песню: «Раскинулось море широко, и волны бушуют вдали…» — а мы подпевали ему. Мы знали все песни, которые любил распевать наш папа.

Мать умела готовить тюрю — это холодный супчик из того, что есть, и подсолнечного масла. Солили много грибов. Старались отдельно — рыжики, отдельно — лисички. Квасили капусту.

Постепенно стали выращивать на огороде все виды овощей и умели их сохранить до следующего урожая.

У нас было всё, но только оттого, что мы вместе со взрослыми вставали очень рано. А вечером нам разрешалось, у кого ещё были силы, поиграть с соседскими ребятами в лапту или волейбол, но с двадцати одного часа до двадцати двух. Чаще всего уже не хватало на это сил.

Рано утром, проводив коров на пастбище с пастухом и подпасками, хозяйки уезжали в Сестрорецк продавать молоко. Звали их на рынке молочницами. На обратном пути они или заказывали фураж, или уже ехали с полными мешками жмыха, отрубей и прочего фуража.

Тогда ещё не было электричек. Подъезжая к Белоострову параллельно Сестрорецкому шоссе, они на ходу поезда открывали двери и по очереди выталкивали плотно завязанные полные мешки на насыпь. В этом месте скорость поезда снижалась, так как стрелочник вручную тяжёлым металлическим костылём переводил стрелку. Это получалось напротив наших домов. Отсюда нашим матерям было легче и спокойнее тащить мешки.

Мы, дети, сбегались к насыпи и ждали своих матерей. Конечно, помогали им чем могли. А отцы, кто уцелел после войны, работали — кто на заводе, кто на железной дороге. Тогда ещё действовал такой закон, что за опоздание или, тем более, прогул могли не только уволить, но даже осудить на какой-либо срок.

Посёлок Дюны строили немецкие военнопленные. И мы помним, как они приходили к нам с самодельными прищепками для белья и на резко ломанном русском языке предлагали обменять эти прищепки на молоко и яйца. Мать их не прогоняла, прищепки не брала, а молоко наливала обязательно. Она жалела их, говорила нам, что никто из простых людей на Земле не хочет войны.

На следующее лето мы приобрели несколько курочек. Каждая курочка была закреплена за кем-то из ребят. Мою звали Хныкало. Она бродила за всеми по пятам, как будто выпрашивала что-то, монотонно выводя своё бесконечное «ко-ко-ко».

Курочки несли яйца. А петух Петя был главным не только над курочками, но и контролировал вход в калитку, особенно посторонних людей. Если всё-таки кто-то из посторонних имел смелость войти, то Петя со своим боевым «ко-ко-ко» разбегался, прыгал незнакомцу на плечо, клевал его куда придётся и потом, перелетев на круглый самодельный столик, громко хлопал крыльями и пел своё победное «ку-ка-ре-ку». Нам только оставалось кричать: «Береги-ись!»

А одна из курочек стала волноваться, часто присаживаться. Мама сказала, что она хочет стать наседкой. В укромном уголочке сарая ей поставили удобную просторную коробку, подложили сено, положили яички. И она высидела цыпляток. Нам было хлопотно, но интересно.