Цитадель

(Поэма)

Роман Кузнецов

Свобода. Часть 1

Помню я время, оно было когда-то,

Сидели дети в стенах уютного сада.

Сидели, играли, пели, плясали,

Никогда не дрались и горя не знали.

У каждого плечо было верного друга,

Никто не предаст, если приходится туго.

Каждый знал своё место в мире дневном,

В мире полночном и в мире ночном.

Дети любили смотреть, как всходит заря,

Как небо синеет, куда впадают моря,

Как птицы трели поют, звон их ухо ласкает,

Как ползёт на берег вода, а потом убывает.

Дети весь день сидели у своих океанов,

Дома на прибрежье, вблизи от их станов.

Их никто не торопит, дома близкие ждут,

Свобода лелеет с заботой их детский уют.

Время шло, спешить не торопилось совсем,

Дети играли, ограждаясь от взрослых проблем.

Будущего эхо щеки касалось едва,

Детей в церкви хранила Божья молва.

Эдем продолжался бездонные годы,

Дети росли, ощущая дыханье свободы.

Сказка продолжалась почти бесконечно,

Но к ней так нельзя относиться беспечно.

Раз отец одного из детей к тому наклонился,

Чаду разум в ухо свинцовой пулей вонзился.

Ведь жестока была правда из отцовых глубин,

Прошептал он на ухо страшное о бесах пучин.

«Что за пучины?» — пугливо спросило дитя,

Не умело оно ещё жить тогда не шутя.

Отец же встал прямо, жёстко на сына глядя.

«Время и смерть», — правда вонзилась в дитя.

Не сразу взрослое семя в мозг ударило током,

Не сразу сознанье прониклось жестоким уроком.

Не сразу игрушки были брошены в горячую печку.

Не сразу океаны превратились в зловонную речку.

Но сразу что-то сломалось в мозге младом.

Но сразу в нём что-то пошло кувырком.

Но сразу свободы свеча потухла бесшумно.

Но сразу жизнь в оскале улыбнулась безумно.

Нельзя незаметно убить человека.

Бог взял над миром тяжесть опеки,

Но Он не смог усмотреть на долгие годы,

Как свобода превратилась в одни лишь невзгоды.

Нельзя незаметно превратить дитя в не дитя.

Бог создал младенцев, будто шутя,

Ведь должен был знать, что однажды росток

Скрутится в мёртвый иссохший жизни моток.

Ужасная правда открылась детской душе:

Свобода — не вечность, на пути к смерти уже.

Сосуд её испит не до дна, но почти вполовину,

Потеряно всё, жизнь теперь другая отныне.

Поздно прятаться под тенью материнской груди.

Настало суровое время — нужно взять и уйти.

Пробил час судного дня — дети замкнули свой круг.

Впереди проверка, кто кому будет брат или друг.

Тот, кому правда эта внезапно открылась,

Того речь калёная к другим обратилась.

Звали несчастного просто, не слишком вникая,

Звали Фримэн его, и он же, круг замыкая,

К другим обратился со словом суровым,

От речи его веяло чем-то свежим и новым,

Поэтому каждый, кто стоял в круге друзей,

Стал внимательно слушать о свободе, о Ней.

«Братья мои! Мы с вами это знали давно,

Каждому из нас иногда подчас суждено

Измениться, перетечь в русло иное,

Каждого волна перемен однажды накроет,

И нам нужно смириться с правдою этой.

Я больше не волен скрывать эти секреты,

Есть две вещи, мы должны их понять:

Есть время и смерть — мы должны их принять».

Дети смотрели на вожака с пораженьем,

Жёны с испугом, бойцы — с удивленьем,

Шикэт смотрела в сердце с любовью,

Хидог — в сердце с потом и кровью,

Уже тогда они первые сумели понять:

Фримэн — это тот, кто сможет унять

Их боль от потери зари и свободы,

Что продлится даже не долгие годы,

А вечность. Целую вечность.

Пока же небо вдруг потемнело,

Оно говорило: «Ваше время поспело».

Облака встали в свой тучный ряд,

Гром прогремел, приближался тёмный обряд.

Дети испуганно сгрудились в круг,

Каждый друг был каждому друг,

Прижались они теснее к спинам своим,

Небо показало, что скрывалось за ним.

Открылось здание им в сети чёрных туч,

Было бело — мерк даже солнечный луч,

Зданье громадное, на окнах — решётки,

Не по зубам оно ни топору, ни отвёртке.

Дети посмотрели — на фасаде надпись виднелась,

Подвинулись тучи, снежная пыль завертелась,

Чёрным по металлу, небесная прочь акварель,

Надпись гласила: «You’re welcome. Мать Цитадель».